Фолантэн неподдельно страдал. Рассеялись добрые воспоминания, уцелевшие у него о "Лужайке Клерков".
Все, как назло, против меня -- мысленно молвил он с тяжелым вздохом.
И когда Мартине, восхищенный времяпрепровождением, предложил ему возобновлять иногда эти увеселительные прогулки, вместе отправиться, если угодно, в Комедию,
Фолантэн возмутился, забыл, что принял решение блюсти учтивость, и яростно объявил, что ноги его не будет в этом театре.
-- Но почему же? -- спрашивал Мартине.
-- Почему? Да прежде всего потому, что если б нашлась даже пьеса правдивая и хорошо написанная, -- а я лично не знаю ни одной такой, -- то я прочел бы ее дома в кресле. А во-вторых, я вовсе не нуждаюсь в услугах скоморохов, по большей части невежественных, которые пытаются передать мне мысли господина такого-то, поручившего им торговать своим товаром.
-- Но позвольте, -- возразил Мартине, -- не отрицаете же вы, что актеры французского театра...
-- Они! -- воскликнул Фолантэн. -- Полноте, бросьте! Они холопы Пале-Рояля, соусники -- только и всего! Годятся лишь поливать подносимые им яства соусами -- неизменным белым соусом, если идет речь о комедии, и вечным красным соусом, когда ставится драма. Изобрести третий соус они не способны. Впрочем, им не позволила бы этого традиция. Ах! это пошлые образцы истинного рутинерства! Но надо отдать им справедливость, они постигли значение рекламы. У больших модных магазинов заимствовали того сановитого человека, которого в полном блеске там выставляют напоказ, дабы он возвышал своим присутствием обаяние торгового дома и привлекал покупателей!
-- Но согласитесь сами, Фолантэн...
-- Никаких "но", это так и есть. Но, в сущности, я ничуть не досадую на случай, который позволил мне откровенно высказаться о лавочке Коклена. А затем, дорогой мой, всего наилучшего! Я очарован нашей встречей. Льщу себя надеждой... до скорого свидания!