Кот еще раз пришел в себя и поднялся. Черты его вернулись на свои места, губы прикрыли челюсти, но от взглядов его становилось жутко: такое выражали они бесконечное отчаяние, такие жестокие страдания.
Луиза устроила на полу подушку из своей юбки, и кот лег на нее. Он казался совершенно изнуренным, отдавшим всю свою энергию, почти мертвым. Он выпускал, однако, свои когти, которые то появлялись, то исчезали на судорожно сжатых лапах его, и вглядывался черными остекленевшими глазами в темноту.
Потом хрипы раздались в его горле. Оно конвульсивно сжалось, и кот закрыл глаза.
-- Припадок кончился. Он тихо умрет теперь, -- сказал Жак. -- Ложись, Луиза. В конце концов, ты простудишься.
-- Если бы у меня был хлороформ, я не дала бы ему так мучиться, -- сказала Луиза.
Они лежали, потушив свечу, молча, пораженные, что несчастное животное может так страдать.
-- Ты его слышишь? -- спросил Жак.
-- Да. Слушай.
Кот покинул юбку и пытался теперь взобраться на стул, чтобы перебраться с него на кровать. Слышно было его учащенное дыхание и шум когтей, царапавших дерево. Потом все умолкло, но, отдохнув минуту, кот настойчиво принялся за свое. Он виснул, срывался и падал и опять начинал лезть, с хрипом, который иногда прорезывали стенания.
Он добрался до кровати, закачался, встал на лапы и прополз между Жаком и Луизой.