Но в голосе его было мало убежденности. Перед ним появились физиономии врачей, молчаливых, замкнутых, натянутых... Э, да что... Они сами ничего не знают. Одни говорили -- это метрит, другие -- невроз.
Жак почувствовал, что его объяснения неуклюжи, что поспешность, с которой он хотел разубедить Луизу, чрезвычайно походила на признание.
-- Луиза, поздно уже. Не можем же мы из-за этого животного провести бессонную ночь. Тем более, если мы завтра уезжаем. Самое простое, по-моему, это укутать его в юбку и отнести на кухню.
Но он наткнулся на упрямую волю Луизы. Она возмутилась и назвала его бессердечным.
Кот не двигался. Луиза, стоя на коленях перед ним, смотрела ему в глаза, грустные глаза, их вода, лишенная золотистого блеска, голубела, как замороженная.
Удрученная Луиза легла, и погасила свечку. В тишине оба притворились спящими, чтобы не разговаривать.
"Если бы было хоть пять часов, я бы встал, -- думал Жак. -- Боже мой, что за ночь. Я боюсь, как бы Луизе не был нанесен непоправимый удар".
Ему хотелось кричать, звать на помощь, потом он успокоился, взял себя в руки и решил считать до ста, чтобы заснуть. Но, добравшись до двадцати, сбился и прекратил счет...
-- Ты спишь?
-- Нет, -- глухим голосом ответила Луиза.