-- О! Да уж не больше семи.
-- Семи! -- воскликнула Луиза.
-- Он-то? Он и десять высуслит и будет не пьянее, чем сейчас.
У почтальона выражение лица было в одно и то же время смиренное и самодовольное.
-- Это потому, что я и ем при этом, -- скромно объяснил он.
-- Ты слышишь, Луиза, когда у вас что-нибудь останется, он сожрет -- оглянуться не успеете. Слушай, куда ты все это суешь, что за день слопаешь?
Почтальон пожал плечами, и так как ему принесли хлеб и сыр, он принялся за дело. Он вытащил нож, отрезал себе кусок, которого достаточно было бы на целую роту. Положил сверху немного голубого пахнущего мочою сыра и поглотил все это, запихивая в рот огромные куски.
С полным ртом, со щеками, поднимающимися и опускающимися, подобно приливу и отливу, он жаловался на длину своего маршрута. В данный момент обход, кстати, нетруден; все хозяева живут в своих замках; это, правда, удлиняет дорогу, -- как вот сейчас, например, не угодно ли переть до самого Лура, -- но зато имеешь дело с порядочными людьми, которые не забывают почтальона.
Вот, скажем, у мельника в Таши уж всегда бутылка вина и кусок хлеба, а зачастую и кусок вчерашнего жаркого. В замке Сижи еще чище: садовник угощает салатом и фруктами, а сама мадам уж не упустит, чтобы почтальон ушел не поевши и не промочив горло. Его, в сущности говоря, все любят, потому что знают, с кем имеют дело. Осенью, когда уезжают в Париж, никогда не забывают о его семье. У него ведь двое детей. А ремеслом почтальона не проживешь.
Утомленный болтовней почтальона, Жак думал, складывая письмо, о своих неприятностях, которые все множились. Один из друзей, взявшийся наблюдать за его делами в Париже, написал ему неприятное письмо.