-- Позволь, однако дядя Антуан ведь тоже ест хлеб? Какого черта! Они могут покупать и для нас.
-- Ты его не станешь есть. Норина приносит сразу несколько хлебов, и через пять-шесть дней они превращаются в камень. Что касается вина, -- продолжала Луиза, -- надо, чтобы нам привезли бочонок из Брэ на Сене. Дядя, у него в прошлом году урожай был неважный, согласен, если бочонка для нас будет много, принять на себя полбочонка.
-- И сколько будет стоить бочонок?
-- Франков шестьдесят.
Жак вздохнул.
-- Что ж он нам пел, твой дядя, когда говорил, что тут все в изобилии?
-- Он не знал. Он, может быть, думал, что мы будем жить, как он. Сидеть на картошке и на фруктах.
-- Из всего этого видно, что придется каждый день и в любую погоду тащиться за два километра в деревню, чтобы достать какой-нибудь кусочек мяса и кусок сыру... Но позволь, а Жютиньи? А Лонгвиль? Что же, там совсем нет торговцев, в этих дырах?
-- Нет. Их обслуживает Савен, -- сказала Луиза. -- Я надеюсь, впрочем, что в конце концов мы как-нибудь это организуем. Сестра дяди Антуана знает в Савене одну бедную семью. У них есть девочка, которая сейчас не ходит в школу. Мы с ней договоримся, и она будет делать для нас покупки.
Жак произвел смотр всем неудобствам, которые он уже открыл в этом замке: угрожающее соседство людей и животных, леденящая сырость, отсутствие комфорта, недостаток воды, и, кроме того, другие недостатки, возмущавшие, его. Он тщетно искал в этом лабиринте комнат исповедальню тела. В конце концов Жак нашел внизу, около комнаты маркизы, маленький кабинет уединения, но он был в состоянии такого разрушения, что туда было страшно войти. И это было единственное во всем замке место подобного назначения.