Жак наблюдал за этой четой, грубо вырубленные и закопченные черты которой еще ярче, чем при дневном освещении, подчеркивались деревенской свечкой, высокой, как церковная свеча.
Тем временем старик и старуха, погрузив носы в свои тарелки, допивали последние капли супа. Затем они оба, как по команде, утерли рты обшлагами рукавов. Наполнив стаканы вином, старик стал причитать, ковыряя ножом в зубах:
-- Может быть, это случится еще в ночь.
-- Очень может быть, -- сказала Норина.
-- Я думаю ночевать в хлеву. Как ты скажешь?
-- Господи, отелиться она отелится, но когда -- кто же может знать? Прямо не поверишь, как она страдает, моя бедная Лизарда. Ты только послушай!
И, действительно, глухое мычанье прорезало тишину.
-- Чисто, как человек, -- продолжала Норина. -- Тянет ее, потуги.
И она объяснила с усталым видом, что Лизарда, лучшая ее корова, собирается отелиться.
-- Так ведь это же хорошо, -- сказал Жак. -- Теленок -- это для вас приятный подарок.