Фру Боркман(твердо, но глухо). За неделю до того, как… директор банка вышел опять на волю.
Элла Рентхейм(делает шаг вперед). Да, да, да! Мне-то не забыть этого часа! Но слишком тяжело вспоминать об этом… Стоит остановиться мыслью хоть на минуту… О-о!
Фру Боркман(глухо). А мысли все-таки ничего другого и знать не хотят! (С внезапным порывом, всплеснув руками.) Нет, не понимаю! Никогда в жизни не пойму! Как могло все это, весь этот ужас обрушиться на одну семью! И подумать — на нашу семью! На такую аристократическую семью, как наша! Подумать, что все это должно было обрушиться именно на нее!
Элла Рентхейм. О Гунхильд!.. Удар этот обрушился не на одну нашу семью, а и на многие, многие другие.
Фру Боркман. Положим. Но мне-то что до этих других? Для них дело шло лишь о потере… ну, каких-то там денег или ценных бумаг… а для нас! Для меня! Для Эрхарта! Он был тогда еще совсем ребенком! (С возрастающим жаром.) На нас двоих невинных обрушился стыд! Позор! Безобразный, ужасный позор! И полное разорение вдобавок!
Элла Рентхейм(мягко). Скажи, Гунхильд… как он переносит это?
Фру Боркман. Эрхарт?
Элла Рентхейм. Нет, он сам. Как он переносит
это?
Фру Боркман(презрительно фыркнув). Ты думаешь, я справляюсь об этом?