Энгстран. Вот как оно все было, господин пастор. И, смею сказать, я был настоящим отцом Регине, сколько сил хватало… Я ведь человек слабый.
Пастор Мандерс. Ну-ну, дорогой Энгстран…
Энгстран. Но, смею сказать, воспитал ребенка и жил с покойницей в любви и согласии, учил ее и держал в повиновении, как указано в Писании. И никогда мне на ум не вспадало пойти к пастору да похвастаться, что вот, мол, и я раз в жизни сделал доброе дело. Нет, Якоб Энгстран сделает да помалкивает. Оно, — что говорить! — не так-то часто, пожалуй, это с ним и бывает. И как придешь к пастору, так впору о грехах своих поговорить. Ибо скажу еще раз, что уже говорил: совесть-то не без греха.
Пастор Мандерс. Вашу руку, Якоб Энгстран.
Энгстран. Господи Иисусе, господин пастор?..
Пастор Мандерс. Без отговорок. (Пожимает ему руку.) Вот так!
Энгстран. И ежели я теперь усердно попрошу прощения у пастора…
Пастор Мандерс. Вы? Напротив, я должен просить у вас прощения…
Энгстран. Ой! Боже упаси!
Пастор Мандерс. Да, да. И я прошу от всего сердца. Простите, что я так несправедливо судил о вас. И дай бог, чтобы мне представился случай дать вам какое-нибудь доказательство моего искреннего сожаления и расположения к вам.