Хорстер. Ну, ничего, я не из слабосильных, а те господа ведь больше на язык бойки.
Доктор Стокман. Да, не характерная ли черта — эта их гнусная трусость? Подите сюда, я вам покажу кое-что. Взгляните, вот тут все камни, которыми они швыряли в окна. Взгляните только. Ей-ей, во всей кучке не найдется больше двух-трех порядочных, крупных булыжников, а то все мелочь, щебень. А уж крику-то сколько было, угроз, клятвенных обещаний свернуть мне шею!.. На деле же… на деле в этом городе нельзя ожидать ничего серьезного!
Хорстер. На этот раз оно для вас же было к лучшему, господин доктор.
Доктор Стокман. Ну, конечно. А все-таки досадно. Ведь дойди дело когда-нибудь до серьезной схватки по вопросу государственной важности, увидите, общественное мнение окажется за то, чтобы навострить лыжи, и все это сплоченное большинство кинется наутек, как стадо баранов. Вот о чем грустно подумать, вот о чем болит у меня сердце… А впрочем, черт с ними! В сущности, все это одни глупости. Они сказали, что я враг народа, так и пусть я буду врагом народа!
Фру Стокман. Никогда тебе не бывать им, Томас!
Доктор Стокман. Ну, не очень-то за это ручайся, Катрине. Дурное слово иногда действует на душу, как булавочная царапинка на легкие. А это проклятое слово… я не могу от него отделаться; оно глубоко засело вот тут, под сердцем, сидит тут, и сосет, и жжет, как кислота. И уже никакая магнезия здесь не поможет.
Петра. Полно! Ты посмейся над ними, отец, да и все.
Хорстер. У народа еще появятся когда-нибудь другие мысли, господин доктор.
Фру Стокман. Да, Томас, в этом ты можешь быть уверен так же, как в том, что ты существуешь.
Доктор Стокман. Да, пожалуй, когда уже поздно будет. И поделом им. Пусть сидят тут по уши в грязи да каются, что выжили патриота! Вы когда же отплываете, капитан?