Прислушался к этому слову Горячкин и вздохнул:
— Расценки снизят!
— В морду б Анохе… — зло отозвался Киреев.
Он ходил по цеху, бездельничал и бубнил.
— Только дай волю, в хомут затянут… — хрипит рябовский голос.
— Ди-фе-рен-… эта самая, чтоб ей сдохнуть…
— Отцы-деды век проработали без всяких выдумок, а уж на что мастера были! А теперь молокососы верх забирают, смутьяны… — бурчит Горячкин в сторону борькиного верстака.
— Теперь, стало быть, и в сортир не сбегай, — доработались!!!
— Тебе-то што? Отработал восемь часов да и на боковую, а мне киселя хлебать пешком за семь верст, да с бороной до ночи таскаться, овес, чай, не сеян, а таких больше полцеха наберется…
— Ребят!.. А што, ежли б… самделе… попробовать? — робко вспыхнул и стушевался борькин голос.