— Gut! Sehr gut![5]
И комната, в которую втолкнули Машу, была выкрашена в светлоголубой цвет весеннего неба, а на окнах еще стояли банки с цветами. За столом, положив ноги на крохотный детский стул, сидел немец в зеленовато-серой куртке с черепом и скрещенными костями на рукаве и курил сигару.
Маше показалось, что она где-то видела этого человека с холеным холодно-равнодушным лицом и жирным подбородком, но особенно знакомыми казались маленькие жестокие глаза.
— Вы не ожидали, конечно, что нам придется встретиться еще раз, — проговорил он, лениво выталкивая из себя слова вместе с табачным дымом. — Правда, тогда вы были одеты получше и чувствовали себя веселей… Вы даже декламировали что-то.
Маша вспомнила яркие огни в фойе консерватории. Корреспондент немецкого телеграфного агентства… Фукс!
— Ну, что ж, продолжим наш разговор, — откинувшись на спинку кресла, с насмешливой улыбкой проговорил Фукс. — До Москвы отсюда ровно двести восемьдесят километров. Надеюсь, вы теперь убедились, кто сильней: фашизм или коммунизм?
— Победит коммунизм! — громко сказала Маша.
— Это почему же? — все с той же усмешкой спросил Фукс.
— Потому что Запад со своими империалистическими людоедами, которых вы здесь представляете, превратился в очаг тьмы и рабства… Потому что только мы, советские люди, несем миру великий свет правды! И этот свет не погасить никому! Нет такой силы на земле! Да, мы, коммунисты, уверенно смотрим вперед, потому что законы жизни за нас… С Востока свет!
— Но вы-то этого света не увидите! — крикнул взбешенный Фукс и, отшвырнув детский стул ногой, встал, тяжело дыша.