По дороге в гостиницу тётя Наша так волновалась, что я ей сказала то, что она мне иногда говорила: «Необходимо взять себя в руки».
Дядя Оскар жил в самом лучшем, бархатном, номере. В передней стояли горкой коричневые, как шоколад, чемоданы.
Когда мы вошли, дядя Оскар брился. Увидя нас, он с бритвой в руке и мылом на подбородке кинулся обнимать тётю Нашу:
— Сестра!.. Дорогая!.. Сюда, к окну. Дай взглянуть на тебя. О, ты плачешь… Я тоже, тоже. И эта мыльная пена… Я замылил тебя. — Он стал вытирать тёте Наше лицо полотенцем, которое тоже было в мыле.
Дядя Оскар лицом был похож на тётю Нашу, но только он был моложе. Он бегал по комнате, жевал коврижку и всё говорил, разговаривал и всё никак не мог добриться до конца.
Тётя Наша со слезами и улыбкой смотрела на него.
Пока мы сидели у дяди Оскара, ему несколько раз стучали в дверь, но он всем отвечал: «О, прошу… нельзя!» Когда ему подали в щёлку письма, он крикнул: «Вечером, вечером!»
Бегая по комнате, он вдруг наклонился ко мне:
— Ах, здравствуй, ну, здравствуй! Как ты мала! Я думал, ты больше. Какая же ты? Послушная, хорошая?
Я посмотрела на тётю Нашу и ответила: