В последнее время много думаю о пьесе. Если писать пьесу о Ленинграде, то хорошо бы взять какой-то совсем небольшой промежуток времени, например время налета. От тревоги до отбоя. И что произошло за этот период. Это хорошо тем, что здесь даны уже границы «от» и «до». Они уже даны, их не надо выдумывать. И потом меня всегда привлекает старинное единство времени в сочетании с разнообразием места, чисто современным.
Или такая фабула: в дом попала бомба замедленного действия (как это было в кино «Аре»). Или полагают, что она замедленного действия. Как ведут себя люди. Бомба взрывается или не взрывается — это, как мне, автору, нужно будет.
В Сталинграде бои в районе заводов.
Есть ли в мире город, душевно более близкий Сталинграду, чем Ленинград? Они перекликаются друг с другом через головы лесов и холмов, поверх лугов и полей. Они все время чувствуют друг друга. Судьба одного отдается в сердце другого жарким эхом.
9 ноября 1942 года
Когда я сегодня сказала Евфросинье Ивановне, что немцы остановлены под Сталинградом, она ответила:
— Ой, Вера Михайловна, ажио кожа шевелится, когда я слышу такое.
Я ее очень хорошо понимаю. Когда я читаю, что фашистов бьют, у меня тоже мурашки счастья бегут по коже. Иногда думаешь: только бы не умереть от радости в день, когда гитлеровская Германия будет разгромлена, разбита.
Из речи Сталина по радио слышала только вторую половину, так как в это время была на митинге в Доме Красной Армии. Но едва митинг кончился, мы побежали в кабинет начальника клуба. Слышимость была удивительная. Казалось, Сталин говорит в этом же здании, в том зале, откуда мы только что вышли.
Есть нечто неотразимое в сталинском голосе. Ощущаешь, что говорит тот, кто все знает и никогда не покривит душой.