Через неделю пришел повторный указ, а затем на дом Чандвинода кази приказал повесить флаг. Это означало, что дом, земля и вся его собственность конфискованы.
Спокойная и счастливая жизнь Чандвинода разом оборвалась. Из амбаров вывезли весь рис, и семье нечего стало есть. Чандвинод продал буйволов, потом коров, и скоро у него ничего не осталось.
'Придется нам теперь жить под каким-нибудь деревом, - размышлял Чандвинод. - Но как же мне быть с моей дорогой Малуа и с моей старой матерью?'
Чандвинод понимал, что долго так продолжаться не может, и однажды сказал жене:
- Милая Малуа, бери мою мать и идите с ней к твоему отцу. Ты - единственная сестра у своих пятерых братьев, которые нежно тебя любят. Привыкнув к богатой и обеспеченной жизни, ты не сможешь жить в бедности. У родителей тебе будет хорошо. Сам я привык к тяжелой жизни и останусь здесь. А тебе-то зачем страдать?
- Где бы ты ни жил - в лесу, под соломенной крышей или под тенью дерева, там теперь и мой дом,- с нежностью отвечала ему Малуа. - Если я выпью несколько капель чаранамриты - воды, коснувшейся твоих ног, - это будет для меня эликсиром жизни. Я не хочу жить, как царевна, в доме отца. Еды мне много не надо. Не страшны мне никакие лишения, лишь бы ты был рядом со мной. Ни за что не оставлю тебя одного!
Чандвинод хотел было отправиться в чужие края на заработки, но Малуа всеми силами противилась этому.
- Я не могу отпустить тебя, не могу жить без тебя, - говорила она. - Если ты меня не послушаешь и уедешь, я уморю себя голодом. Прошу тебя, возьми меня с собой. Я буду спать под деревьями, постелив под голову край своего сари, буду собирать для тебя лесные плоды и делить с тобой все радости и горести!
Июль они прожили на те деньги, которые Малуа выручила за свой натх. В августе она продала свое жемчужное ожерелье, в сентябре были заложены браслеты, в октябре - шелковые одежды, а в ноябре ей пришлось продать свои любимые серьги. Теперь все, что она имела, было продано или заложено.
Малуа ходила в рваной одежде, едва прикрывавшей ее тело. Часто они не ели по целым дням. У них не осталось даже горсточки риса, чтобы совершать ежедневное подношение богине урожая.