Бурменко весело ответил:
— Не сомневайся, Пифлакс, орудуй без всякого. Мой ответ.
Средний этаж заняла семья Чернова — столяра с колючими глазами.
В верхнюю квартиру вселился заводской электромонтер Хейвуд, рабкор и общественник. На Бурменко печатная газета действовала ошеломляюще. Он всегда читал ее не столько глазами, сколько пальцами правой руки, придерживая ими буквы, чтобы они не убежали. Он встретил Хейвуда молчаливым одобрением как представителя пролетарской печати.
Через неделю он собрал всех новых жильцов у старой замшелой скамейки. Немые свидетели собрания — тополя — стояли независимые, как и раньше, и зеленая радость жизни шумела в их верхушках.
К Бурменко вернулся дар речи:
— Растут без спросу… На дрова их распилить по случаю топлива.
Хейвуд мечтал. Воздух гулкого лета заполнил радостью его грудь, и тополевый лист, за которым приятно следить суженному зрачку, напомнил ему далекое детство, когда он тайком пробирался в сад польского графа, пана с золотыми усами, и рвал запретные яблоки в розовые зори по утрам.
Хейвуд не согласился с Бурменко.
— Разобьем здесь лучше садик, товарищи. Детей же наших некуда деть.