* * *
Не поехал Ламмингер из Пльзени в Тргановский замок, а послал марочного к своей жене, приказав ему сопровождать жену в Пльзень, где он будет их ожидать.
В Тргановский замок вернулся он опять только в конце года, осенью. Все, кто видел его, говорили, что он сильно изменился, осунулся, стал еще брюзгливее и суровее. Никогда не выезжал он теперь, как бывало, один; всегда под охраной. Не доверял он ходам.
Часто, оставшись дома в одиночестве, расхаживал барон по комнатам, мучимый тревожными думами. Сон покинул его; а когда все же смыкались его веки, страшные сновидения заставляли его стонать и кричать. Слова Козины не выходили у него из головы, и он с трепетом считал дни.
Уже год был на исходе, и ничего не случилось. И начал барон подумывать, что ходский крестьянин грозил ему понапрасну. Но потом опять приходили минуты, когда он вспоминал о Козине – не мог он забыть его! – и снова Козина являлся к нему во сне бледный, с пылающим взором и звал его на суд божий.
Чтобы развлечься, созывал Ламмингер многочисленных гостей в Тргановский замок, устраивал охоту на дикого зверя и шумные пиры.
Но не облегчил он участи ходов. Должны были они отбывать барщину, а когда Ламмингер с гостями ехали на охоту – гнать на них зверя из тех лесов, где когда-то они и отцы их сами, как паны, охотились.
Октябрь прошел; наступил ноябрь.
Однажды вечером, после охоты, сидел за столом Ламмингер с гостями; на дворе собиралась гроза. Ламмингер был в добром расположении духа, ибо в последние дни тешился мыслью, что слова Козины сказаны были на ветер. Мол, если до сих пор ничего не случилось, то ничего уже и не случится, переживет он и ноябрь, как пережил прошедшие месяцы. Разгоряченный вином, заговорил Ламмингер о том, что обычно таил от людей: о сроке, назначенном Козиной. Начал он над словами Козины глумиться и наконец дерзко воскликнул:
– О, Козина, плохой ты пророк! Год уже на исходе, ты там, а я до сих пор здесь!