И с тех пор, когда бы ни спускал он холщовую сумку из окна темницы, каждый раз наполняли ее деньгами и приношениями те, кто слушал внизу его игру; люди заботились о том, чтобы не терпел он голода и нужды. Не одна сердобольная горожанка, не один добрый крестьянин старались облегчить его участь; получал он еду, кувшины с питьем. Послали ему даже подушку и ночную одежду. Каждый день в полдень и под вечер услаждал он за то своей игрой толпу, собиравшуюся у башни. Все слушали с затаенным дыханием, а когда расходились, говорили в один голос, что никто во всей Праге не играет так, как молодой земан. Неволя, нужда научили Далибора тому искусству. Днем играл он для людей, а ночью – для себя.
Когда затихал и погружался в тьму королевский замок и лишь его сказочный серосиний силуэт вырисовывался на фоне ночного неба, когда в озаренном лунным сиянием Оленьем рву переставали шептаться с ветром кусты и деревья, из темной круглой башни раздавались чудесные звуки Далиборовой скрипки. Слышались в них слезы, тоска по воле и гнев. Но не свободу, а лишь облегчение приносили они Далибору. Господь бог был высоко, король далеко, а паны не знали жалости.
Долгое время держали земана из Козоед в заточении, и наконец в верховном суде признали его виновным и вынесли такое решение: за то, что имение, силой отобранное крестьянами у плосковского пана, Далибор взял себе, в этом имении пребывал и этим незаконным и недостойным поступком нарушил право и порядок, быть ему обезглавленным.
Так и объявили ему и не стали слушать его оправданий, что не он первый начал, не он явным бесправием народ возмутил, не он, Далибор, всему виной – он лишь за народ заступался. Это заступничество как раз и посчитали виной и грехом. Приговор оставили в силе, а день и час казни ото всех утаили.
В ночь перед казнью раздались в последний раз звуки скрипки молодого земана. Неслись они из глубины темницы, дрожа и звеня в ночной тиши, – последняя отрада, последний луч света в печальной тьме, – и замирали над Оленьим рвом, залитым лунным светом.
Наутро пражане опять пришли к башне, но не увидели холщовой сумы на оконной решетке темницы. Башня была тиха и безмолвна. Когда же спросили они, что сталось с Далибором, не болен ли он, объявил тюремщик, что окончились страдания молодого земана. Казнили его на рассвете у стены замка.
– Перед тем как увели его из темницы, – рассказывал страж, – снял Далибор со стены скрипку и долго глядел на нее, как бы прощаясь. Бесстрашно пошел он на место казни. Там стал Далибор на колени и положил на плаху свою кудрявую голову. Верьте мне, что кончил он жизнь свою мужественно.
У многих слушавших тот рассказ оросились слезами глаза. Печально возвращались в город пражане и не раз оглядывались на безмолвную «Далиборку».
Так и поныне зовется башня у задних ворот замка. И в имени том живет память о славном скрипаче – несчастном земане Далиборе.
