Я в последний раз взглянул на Землю. Внизу волновалось беспредельное поле злаков. Я смотрел на золотые волны, обещавшие новую жизнь, и мой мозг очищался от раздражения и невечных мыслей. Мне вспомнились другие волны, неизобразимое смятение текучих людских масс на улицах удивительного города, странно многолюдного центра среди пустынных северных равнин. Тогда я не понимал отдельных поступков, но общий смысл творимой жизни был мне ясен... Я знал судьбы этих порывов. Всё было открыто мне. Может быть, я заразился чем-то от Земли, но я уже без содрогания вспоминал алые пятна на белом снегу и радостные лица идущих мимо мёртвых. «Иногда течёт много крови, иногда меньше». Прошли века, настало время другим расам плясать под скрипку мишурной смерти. Снова загорелись костры и запахло человеческим мясом. Но ураганы проходят. Являются гении. Мир становится прекрасным...
И вот я снова изнываю в своём величии и в своём ничтожестве! И предо мной неизменно, везде, одна и та же Бесконечность, грозная, как старинный бог...
Жизнь! Вот целую ночь я жил другой жизнью, но разве она не «одна во всём», как говорит Везилет?
Я был царём и, томимый скукой, убивал проклинавших меня потому, что я был мудр и думал о величии, непонятном звериному народу. Я был рабом, и мне ничего не надо было, кроме маленького клочка пахотной земли, но воины царя врывались в мой дом, насиловали моих жён, уводили с собой, и я проходил тысячи мер, убивал и мучил, повинуясь враждебной воле, и сам мучился от постоянного ужаса. Я был избранником народа и казнил деспотов и вождей черни, и толпа ликовала вокруг их виселиц. Я был преступником, мне вырывали ноздри и приковывали к огромному веслу, и я должен был двигать его взад и вперёд все дни моей жизни. Если я останавливался, плеть надсмотрщика врезалась в мою спину, и снова я напрягал разорванные мускулы, пока мой труп не выбрасывали в море.
И кем бы я ни был — убийцей или пророком, во мне осуществлялась одна и та же бесконечная жизнь. Иногда я возмущался против неё и не хотел играть роли, какую она мне предназначала, я уничтожал её, но всё-таки любил и ненавидел только те сердца, зловоние от разложения которых подобно аромату тяжёлых пахучих смол, в сравнении с тем, какое они распространяли, когда бились.
Женщина была на моём пути, и если я любил её, я был бесстрашен и побеждал всех... Миллионы лет сменяли миллионы, а жизнь однообразная, как морские волны, и, как они же, неповторяющаяся, длилась стихийно, победно, безнадёжно. Всегда, когда я подчинялся ей, подчинялся даже и самой смерти, но теперь я устал и хочу знать, что же Я — смертный Риэль в её торжествующем бессмертии. Я хочу знать... Я хочу знать!
IV. Рубиновое сердце
Врач подошёл к нарам, погладил горячий лоб юноши. Рука была горячей.
Ты говори тише, — повторил он.
Ничего, — потемнел Гелий. — Я скоро кончу. Чёрт, нет курева!