Он уселся поудобнее, нацелился и разрезал нарыв вдоль. Разрезал - и белого света не взвидел. В глазах стало темно, и, не будь за спиной сосны, он повалился бы навзничь.
Опомнившись, он обеими руками надавил шишку, и из раны еще сильнее хлынуло. Боль стала еще злее. Он стиснул зубы. Не чувствуя, как по лбу течет пот, он залез пальцами в рану, достал до железа, впился ногтями и потянул.
Точно живую кость сам из себя тащил. От боли и от злости завыл, но тащил:
- Врешь! Я тебя дойду!
И железо - в руке. Сразу сделалось легко и боли почти нет. Промыл рану холодной водой. Как хорошо...
Ему так захотелось есть, будто бы он век ничего не ел. Доел остатки первого глухаря, прикончил второго. Сгрыз все кости, запивая водой из туеска.
Насытившись, подумал, не сходить ли еще за водой? Нет, лучше посидеть. Забирала усталость, сладкая и мягкая, как гагачья перина. Боли и тяготы в теле как не бывало.
Он рассматривал наконечник нурманнской стрелы. Такой же, как обычно... А тут что?! Одинец потер железо о землю. На трубочке ясно обозначился кружочек. Так это же собственная Одинца мета! Он сам ковал на продажу такие наконечники у Изяслава. Мета - буквица О, первая - имени молодого кузнеца.
И смешно и досадно Одинцу. Твоим добром тебе и челом! Чтоб пусто было нурманну! Он нарочно не закрепил наконечник. Одинец бросил железо, которое так чудно к нему вернулось, сполз пониже, вытянулся, закрыл глаза, и перед ним хлынули, как с расшитого полотенца, маленькие-маленькие человечки, смешались, закрутились и разбежались перед Изяславовыми воротами на Щитной улице. А он будто входит во двор, и Заренка перед ним:
<Где был, непутевый? Где шатался?> - так и жжет его в самое сердце огневыми глазами.