Шелех. Пошел потому, что имел пример Ломоносова; успехи имею изрядные.
Шумахер. Совсем не изрядные. Предпочитаешь практику теории.
Шелех. Понеже, господин советник, вижу теорию у преподавателей своих слабой, — к Ломоносову в ученики прошусь потому, что он теорию с практикой хорошо соединяет.
Шумахер. А еще какая причина, что к Ломоносову и росишься?
Шелех. А еще причина та, господин советник, что слышал я, будто Ломоносов сильно захворал и в хворости своей оказал так: «Если и приблизится день, в который я не буду уже господином моей жизни, то в день тот без досады скажу, что я зерна знаний своих для других посеял».
Шумахер. Да ты дерзкий, братец! Отец ради тебя на последние деньги из крестьян в купцы переписался, чтоб быть тебе в Академии, а ты?
Шелех. Ради благодарности к отцам нашим и прощусь, господин советник, к Ломоносову!
Шумахер. Кто там еще?
Стефангаген. Анкудин Баташ.
Шумахер. А, татарин! Зови. (Шелеху.) А ты иди, братец.