Теплов. Академик Рихман! (Стучит по столу.)
Ломоносов. Ну, чего кричать? Рихман говорит правду. Сила электрического огня в молнии столько веков не была еще испытана!.. «Природа не все свои священнодействия сразу открывает», — говорит Сенека. Многое будущим векам, когда даже память о нас исчезнет, оставлено: многое после нас грядущим поколениям ученых откроется. Мы хотим рассеять мрак, покрывающий доселе эту тайну небесного круга.
Шумахер. Замолчи, Ломоносов!
Тауберт (вскакивая). Довольно, черт побери!
Фон-Винцгейм. Рихман, это — нечестно! Вы обещали обвинительное слово.
Рихман. Я его и говорю. Вы не дослушали меня, господа академики. Слушайте меня.
Теплов. Продолжайте!
Рихман. Я осуждаю Ломоносова! Я осуждаю Ломоносова за то, что он, первейший русский ученый, обнажив шпагу, не проколол всех своих противников! И я жалею, что меня не было с ним рядом!
Голоса: «Довольно! Прекратите!»
Вот о чем нужно писать Эйлеру! Пишите, что, осудив Ломоносова за слабое шумство, кланяюсь ему низко, по-русски, в пояс. Кланяюсь за могучую любовь, коей он любит свой народ, русскую науку и Россию! (Кланяется.)