Входят Разумовские.
Нарышкина. Здравствуйте, Михайло Васильевич! Какую тесную лабораторию вам выстроили.
Теплов. И из этой-то ничего, кроме хвастовства, не выходит.
Нарышкина. Покажите ему, Михайло Васильевич, что выходит!
Нарышкина внешне изменилась мало, разве что чуть пополнела. Но внутренние изменения в ней велики, что заметно с первого взгляда и человеку, который мало ее знает. Жизнь сильно поломала ее, — и хочет сломать до конца! В ней уже мало задора, и колкие слова, которые иногда вырываются, она произносит как-то вяло, нехотя. Она начала явно побаиваться гетмана. И то сказать, гетману везет безостановочно! Он сказочно богат — и богатства эти растут изо дня в день. Двор к нему благоволит. Правда, с Академией не все ладно, но что ему Академия, когда он властвует над всей Украиной! Если жена его одета, сравнительно, скромно, то сам гетман разукрашен донельзя, точно чудотворная икона: атлас, шелк и бриллианты так и пышут на нем. Он весьма раздобрел и — не подобрел: наоборот — стал вспыльчивее: былая пылкость его духа теперь часто превращается в бессмысленный и тупой гнев. Привыкши к подобострастию и искательству, он разозлен уже тем, что Ломоносов встретил его с легким, почти небрежным, поклоном.
Разумовский (повелительно). Катя, не мешай! Ломоносов! О каких это твоих новых научных задачах говорил сейчас генерал Иконников в Сенате?
Ломоносов. Смею думать, ваше сиятельство, что все мои научные задачи — новы.
Разумовский. Где твои студенты? В Академию их не пускает, сам один…
Теплов. …по всем предметам наук лекции им читает!
Разумовский. А в лабораторию к нему придешь — студентов его нету!