Нарышкина. Прощайте, Михайло Васильевич. Эй, люди! Палашка!
Со стороны пристани появляются лакеи и горничная Нарышкиной, подбирают ее шлейф, и все, кроме Ломоносова, уходят к главному входу Академии. Стемнело. Фигура Ломоносова в темном плаще почти неразличима. Он медленно идет к боковому входу.
Ломоносов. Трудно и встать, а того труднее двигаться… в голове — шум, а ноги будто каменные…
Стефангаген (раскрывает окно и, не видя Ломоносова, кричит). Ломонософ! Ломонософ?! Вас двадцать раз приглашать? (Повернувшись, кричит в здание). Ломоносова нет, он ушел домой!
Ломоносов (входя на крыльцо). Ан, не ушел и не уйду!..
Поворот театрального круга
Белый зал кунсткамеры. Большой круглый стол и у него кресла академиков. На возвышении — позолоченные сиденья для президента и его супруги. Поодаль, за отдельным столом, писаря. Окружность зала замыкается стеною с арками, через которые виден и коридор и окна на Неву, прикрытые занавесями. В коридоре, у занавесей, стоят слуги.
Поздно. Конференция длится уже долго. Все места заняты. Возле Разумовского сидит Нарышкина с холодным и неподвижным лицом. Сам Разумовский беспокоен.
Если пышные украшения зала, ковер, слуги всячески внушают нам понятие о храмовой торжественности, то среди академиков нет никакой торжественности. Они шумят, вскакивают, садятся, беседуют о своих делах, мешая даже Шумахеру, который привык к их поведению. Опираясь на стол, держит речь к конференции бледный и утомленный Ломоносов.
Ломоносов. Ваше сиятельство! Сенат приказал чинить суд студентам по всем параграфам неотменно и подробно. Пункт шестнадцатый спрашивает: «Что сии студенты знают?»