— К Горькому? — спросил я. — А куда ж вы девались? Он вас и не видал.
— А мы в подъезд, — сказала вся залившаяся теплой краской бабушка. — Мы стеснительны. Онемели. Вышли, когда он поехал.
— Надо б поговорить с ним вам, бабушка.
— Надо б, да и как скажешь? Народ ему все давно высказал, он записал. А я сказать стесняюсь… Повидать нам бы его, ну и повидали. Внучка больно хотела… я из Ярославля, ткачиха. Работала я сорок, почесть, лет и нонче ушла с производства по усталости. Ну, да ничего: наладили жизнь не до полдня, а на весь день, можно мне и отдохнуть…
Она взглянула на меня умными и веселыми глазами и, улыбаясь, спросила:
— Ты заметил, какая у него рубаха-то? Голубая!
— Он всегда, сколько я помню, голубые носит.
— Да ведь не в цвете дело, а в том, что матерьял-то такой мы недавно освоили. И послали к нему в подарок. Он и надел. Крепкий матерьял: якорь повесь — не оторвется. Ребята говорили, наш матерьял носит, а я не верила. Теперь смотрю — наш. И так ему к лицу, что я подумала: всегда, должно, он наш матерьял носил. И мой станок тоже ведь работал, хоть я прилегла теперь от усталости… Да вот внучка небось будет на нем ткать. А, Шура, будешь полотно ткать?
Девочка подумала, ответила тоненьким и прозрачным голоском:
— Не, бабушка, я полотно ткать не буду.