Привстав с тарантаса, он издали узнал «парламентеров» содового завода. Идиоты! Но, вглядевшись в кучу людей, он толкнул кучера в спину. Кони остановились.
— Поворачивай, — сказал он. — Нам там нечего делать.
Тарантас повернул. Штрауб опустился на сиденье. Сердце его ныло.
— Что с вами, Эрнст? — спросил один из агентов, глядя на бледное лицо Штрауба.
— Не повезло, — ответил, ухмыльнувшись, Штрауб. — Мы вовремя отъехали.
— А кто там?
— Там… там есть один человек… я его знаю давно… почти десять лет… хотя встречаемся редко… и он меня знает хорошо…
Штрауб преувеличивал, и он сам понимал, что преувеличивает. «Он меня знает хорошо…» И ему, этому самоуверенному и довольно удачливому шпиону, было стыдно перед самим собой. Конечно, на войне нельзя не струсить хотя бы однажды, всякий военный это понимает… и сейчас он струсил. Почему? Неужели он так испугался 1905 года и так помнит сильно те дни в Макаровом Яру?.. Неужели он все помнит?.. А чем иначе объяснить этот страх, когда он увидал высокую фигуру Пархоменко, разговаривающего с «парламентерами»? Ведь появление Пархоменко не было неожиданным: Штрауб знал, что Пархоменко в штабе Пятой армии. Страха этого нельзя забыть, и нельзя простить его ни самому себе, ни тому, кто причинил, кто вызвал этот страх. Нельзя, нельзя забыть!
И Штрауб не забыл.
Пятая армия остановилась на Меловой, последней станции перед Луганском. Две вражеские дивизии приближались к городу. Рабочие, контратаками захватывая батареи, пулеметы и пленных, сдерживали неприятеля. Луганск тем временем эвакуировался. На Миллерово уже уехали семьи, увезено заводское имущество.