— Эх! Вот о чем надо расспрашивать. А она мне: восстания на Украине! Восстания есть, и без того знаю. Один казак говорил о Сталине? Или много?
— Да говорило несколько…
— Людей несколько или поселков?
— И людей и поселков.
— Сколько же поселков говорило?
Лиза смущенно улыбалась. Она глядела на отца. Челюсти его были крепко сжаты. Его обижало, что Пархоменко так резко спрашивает уставшую девушку, но в то же время он понимал, какую огромную силу для армии привез бы в Царицын нарком Сталин, друг и ученик Ленина.
Однако девушка быстро пришла в себя и при помощи мальчонок точно припомнила, кто и где говорил о приезде Сталина в Царицын. Пархоменко снял фуражку, достал карандаш. Вася светил ему горящей лапой дуба. Пархоменко записал все, что говорила девушка, хотя и без записи он помнил речь ее от слова до слова. Когда оборот козырька весь был исписан мелкими и неразборчивыми буквами, Пархоменко надел фуражку и крепко пожал руку Лизе.
Девушка пробормотала что-то растроганным голосом. И Пархоменко представил себе, как шла эта девушка степными дорогами, шла долгие дни и ночи, как подходила к богатым домам, как просила кусок хлеба и как слушала грубые отказы. Пархоменко хорошо знал этих жирных и жадных псов, сидевших в своих трехоконных домах с крылечками, окрашенными желтой краской. И тут же он с удовольствием припомнил, сколько раз в течение месяца этим жирным и жадным псам били наотмашь в зубы.
Возле одной из телег красный отсвет костра падает на белую холщовую рубаху, на худую сутулую спину. Взмахивает рука, делающая крестное знамение. При последних словах политкома седобородый молящийся оборачивается.
— Хоть бы молебен отслужил перед началом. Ведь такое дело — Дон бутить!..