— А я еще нет. Пойдемте в парикмахерскую, кстати прогуляемся.
Ленин шел быстро, раскланиваясь направо и налево, бросая тому или иному встречному несколько фраз.
Ленин поражал Пархоменко тем, что, будучи Лениным, то есть простым человеком, с которым Пархоменко разговаривал, шутил, который предупреждал встречных товарищей, что на заседании надо быть аккуратно в половине седьмого, или расспрашивал кого-то о здоровье, напоминая о необходимости леченья, — Ленин в то же время был тем величественным и вдохновенным вождем, чей образ дойдет до отдаленнейших наших потомков, кто постоянно будет стоять перед нашими внуками, правнуками, миллионами, миллиардами людей! Если бы Пархоменко мог это выразить словами, он бы назвал это ощущение подлинным и неистребимым ощущением бессмертия. Но он не искал слов. Аристократы, купцы или просто обыватели подбирали для определения значения Ленина множество слов, которыми пытались передать его силу или внушаемый врагам ужас. Но никто, кроме трудящихся, именно этих простых сердец, не мог так видеть и чувствовать в нем подлинно то, что было одновременно и настоящим и далеким прошлым, нашедшим свой смысл и оправдание, и раскрывшимся будущим.
Они шли по косогору, иногда останавливаясь. Ленин смотрел на Замоскворечье, на дымку — чуть розовеющую, потому что уже приближался закат. Среди домов, как поплавки, видны были купола церквей.
— Там, кажется, есть озера — пониже Царицына? Передавали, что там отличная охота? — спросил Ленин.
Пархоменко даже не сразу понял, о какой охоте идет речь, и он сказал невпопад:
— Озера все соленые.
— А разве возле солончаков нет дичи?
Пархоменко, который считал охоту малостоящим занятием, пренебрежительно ответил:
— Так, мальчишки ходят.