Далеко, в сиреневой дымке, мелькало что-то широкое, Ворошилов спустился к землянке, и слышно было оттуда, как он кому-то настойчиво говорил:
— Ты приказал, что сегодня мы их подпускаем на триста шагов?
— Шагов или сажен, товарищ командарм?
— Шагов. Приказ помнишь? Написано: триста шагов. Никак не больше. А триста сажен — это будет шестьсот шагов. За шестьсот шагов у человека и у коня ты разглядишь голову, а за триста шагов различишь лицо и сгиб ноги.
— Дальномеры установлены, товарищ командарм.
Не поворачиваясь к бойцам и не разглядывая их, а по одному напряженному и взволнованному дыханию стоящих в окопе можно было понять, какую ненависть, непереносимую, тяжелую, возбуждало это движение кадетов, и красноармейцы переложили винтовки в левую руку, чтобы правой уже наверняка узнать, достаточное ли количество патронов в подсумке.
Уже можно было различить кое-где головы людей.
— Семьсот, семьсот, — считал вслух Ворошилов, словно опасаясь, что артиллеристы могут обсчитаться.
А внизу, возле землянки, кто-то могучим басом повторял за ним:
— Семьсот, семьсот! Не торопись, товарищи.