И Терентий Саввич Ламычев выжил. Его, летом еще, с бесчисленными ранами перевезли в Царицын. Почти месяц он лежал в беспамятстве, приходя в себя на несколько минут в день. В конце ноября он мог уже сидеть, а когда Пархоменко пришел к нему, чтобы рассказать подробно о победоносных боях и сообщить ему телеграмму Сталина к защитникам Царицына: «… Скажите им, что Советская Россия никогда не забудет их героических подвигов и вознаградит их по заслугам…», то Ламычев с трудом достал лежащие под подушкой серебряные часы, хлопнул крышкой и сказал:
— Третий час уже.
— А что, разве к тебе кто придет? — спросил Пархоменко, не поняв его жеста.
Тогда Ламычев еще раз щелкнул крышкой часов, подаренных ему Сталиным, и, кладя часы под подушку, сказал:
— И мои орудия там были.
Здесь Пархоменко понял, что хотел сказать Ламычев, и у него от умиления и радости даже слезы стали пробиваться, но он сдержал себя, потому что на такое проявление радости Ламычев бы обиделся. Он не любил, когда «мужик жидкость льет». Пархоменко передал ему свой подарок — пачку табаку в густо-желтой укупорке.
— Покури. Из Москвы, Ленин бойцам послал…
— Не врешь? — осторожно беря щепоть табаку, спросил Ламычев и, затянувшись, сказал, щуря глаза: — Да нет, таким табаком не шутят.
И он проговорил со вздохом:
— Какие времена отчаянные! Разве бы в другое время такой табачок стали курить. Его бы под стеклышко, чтобы смотреть. А тут!..