— Ты не морщись, Александр Яковлевич, правда — она не в шелку спрятана, а в грубом холсте лежит. Гетман, верно, мужика к нам толкнул, хлеб у него греб, землю не давал забирать у помещика, а если ты засеял самосильно, говорит, так опять: отдай половину помещику, а с будущего года изволь сеять только свои или арендованные земли! Ну, и мужик зол.
— Со злым человеком иногда легче толковать.
— Понять его легче, это верно. Мужик зол, гетман его толкнул, и куда еще некоторый мужик пойдет, мне, например, неизвестно. Российского мужика, я вижу, тут с теркой протерли и на этих самых, на комбедах, показали, что уж если голодать, так всем народом равномерно голодать. Нет, украинский мужик еще до ижицы не дошел. Я так понимаю, что он в середине букваря находится.
Пархоменко внимательно посмотрел на него:
— Тебе бы, Терентий Саввич, со Сталиным поговорить.
— Довелось, уже три раза встречался.
— Ну?
— Полезный человек, понимает. Ты сделаешь шаг, а он таких же десять в это время и все-таки душой рядом с тобой идет. Я за него в любом бы деле поручился.
Они переглянулись, и так как оба уловили одну и ту же хорошую мысль, то и одинаково хорошо улыбнулись.
Ламычев свернул новую папироску и, думая, должно быть, о казаках, сказал: