Глава десятая
Когда ротмистр Барнацкий истощил все свое красноречие, раз десять упомянув имя Пилсудского, и еще раз подробно описал свой арест в Москве, собравшиеся начали расходиться. Лица у них были встревоженные.
Худой и седоволосый старик переходил от одного к другому, раздавая какие-то пакетики из толстой серой бумаги. Последним он подошел к Штраубу.
— Будем знакомы, господин Штрауб. Здравствуйте, госпожа Быкова. Осип Григорьевич Ривелен, по кличке «Таган».
И он сказал, ласково глядя на Штрауба своими мутными глазами:
— Завидую. Сам бы с вами поехал в Конармию, кабы не старость…
— Но я не уверен, ехать ли мне? — сказал Штрауб. — Меня на Украине знают. Я долго жил у анархистов. Вдруг какой-нибудь знакомый перейдет к красным?
— А вы, голубчик, потрудитесь. Можно так изменить себя, что и мать родная не узнает.
— Узнала бы лишь Заокеанская, — проговорила, улыбаясь, Вера Николаевна.
Старик продолжал: