Вы помните, Радек, вы говорили тогда, что эти люди, такие люди должны головою уплатить за свою вину? Радек писал: главный организатор этой банды - Троцкий - уже пригвожден историей к позорному столбу, ему не миновать проклятия мирового пролетариата. Это верно. Изменникам не миновать приговора мирового [c.188] пролетариата, как не миновать и приговора нашего советского суда, суда великого социалистического государства рабочих и крестьян!
А Пятаков? Пятаков тоже выступает в печати по поводу разоблачения бандитско-террористического объединенного троцкистско-зиновьевского центра. Пятаков рвет и мечет по поводу подлой контрреволюционной деятельности, деятельности, окутанной, как он писал, невыносимым смрадом двурушничества, лжи и обмана. Что скажет Пятаков сейчас, чтобы заклеймить свое собственное моральное падение, свой собственный “смрад лжи, двурушничества и обмана”? Найдет ли Пятаков эти слова, а если найдет, то какая цена этим словам, кто этим словам поверит?
Пятаков писал:
“Не хватает слов, чтобы полностью выразить свое негодование и омерзение. Это люди, потерявшие последние черты человеческого облика. Их надо уничтожать, уничтожать как падаль, заражающую чистый, бодрый воздух Советской страны, падаль опасную, могущую причинить смерть нашим вождям и уже причинившую смерть одному из самых лучших людей нашей страны - такому чудесному товарищу и руководителю, как С. М. Киров”.
Навзрыд плачет Пятаков над трупом убитого им Кирова. Рыдает. “Враг в нашей стране победившего социализма увертлив”, пишет Пятаков, смотрясь в зеркало. “Приспосабливается к обстановке”, - охорашивается Пятаков перед зеркалом. “Притворяется”, - про себя думает Пятаков, - а ловко я притворяюсь… “Лжет”. Гм, - думает Пятаков, - как же не лгать в таком положении? “Заметает следы”… “Втирается в доверие”…
Вот что пишет Пятаков, заметая кровавые следы своих преступлений:
“Многие из нас, и я в том числе, своим ротозейством, благодушием, невнимательным отношением к окружающим, сами того не замечая, облегчили этим бандитам делать свое черное дело”. Удивительный трюк! Бдительности мало было у Пятакова! (Движение в зале.) Вот в чем, оказывается, виноват Пятаков. Это опять-таки старый прием уголовных преступников. Когда человека обвиняют в грабеже с убийством, он признает себя виновным в грабеже. Когда человека обвиняют в краже со взломом, он признает себя виновным только в краже. Когда его обвиняют в краже, он признает себя, на худой конец, виновным только в хранении или в скупке краденного. Это старая тактика профессиональных преступников. Пятаков боится быть пойманным, разоблаченным, и он выступает в печати, громит врага и себя не жалеет. Ах ты, говорит, ротозей Пятаков, не замечаешь, что делается вокруг тебя. Но ведь делается то не вокруг тебя, это делаешь сам ты!
Пятаков писал: “Хорошо, что органы НКВД разоблачили эту банду. Правда, хорошо. Спасибо органам НКВД, что они наконец разоблачили вот эту банду! “Хорошо, что ее можно уничтожить”. Правильно, подсудимый Пятаков, хорошо, что можно, не только можно, а нужно уничтожить. “Честь и слава работникам НКВД”. Вы кощунствуете, подсудимый Пятаков! [c.189]
О ком писал Пятаков 21 августа 1936 года? Пятаков писал о себе. Пятаков опередил неумолимый ход событий.
О чем же говорят эти статьи Пятакова и Радека? Разве не говорят они о крайнем, беспредельном, в буквальном смысле этого слова, моральном падении этих людей, о моральном ничтожестве, о растлении этих людей? Ничтожные, заживо сгнившие, потерявшие последний остаток не только чести, но и разума, подлые людишки, собиравшиеся в поход против Советского государства мальбруки, плюгавые политики, мелкие политические шулера и крупные бандиты.