– Сам видишь теперь, как со мной обстоит, – сказал Робинсон и отвернулся от Карла, чтобы остаться один на один со своей болью. – Но дадут ли они мне спокойно полежать?
– Если хочешь, я сам поговорю об этом с Деламаршем и Брунельдой.
– Разве Брунельда хоть с кем-то считается? – воскликнул Робинсон и без всякого предупреждения ударом кулака распахнул дверь, к которой они как раз подошли.
Перед ними была кухня, из плиты, явно требовавшей ремонта, валили клубы прямо-таки черного дыма. У печной дверцы стояла на коленях одна из женщин, которых Карл видел вчера в коридоре, и голыми руками клала большие куски угля в огонь, так и эдак заглядывая в топку. Поза для ее пожилого возраста была неудобная, и она то и дело вздыхала.
– Ясное дело, беда никогда не приходит одна, – сказала она при виде Робинсона, с трудом, опершись на угольный ларь, поднялась и закрыла топку, прихватив ее ручку фартуком.
– Четыре часа дня, – при этих ее словах Карл воззрился на кухонные часы, – а вы только завтракать собираетесь! Ну и шайка! Садитесь, – сказала она затем, – и ждите, покуда у меня найдется для вас время.
Робинсон потянул Карла на скамеечку возле двери и прошептал ему на ухо:
– Надо ее слушаться. Мы же от нее зависим. Мы снимаем у нее комнату, и, само собой, она может нас выгнать в любую минуту. Но мы опять же не в состоянии сменить квартиру, – ведь тогда пришлось бы снова таскаться с вещами, а вдобавок Брунельда нетранспортабельна.
– А здесь другой комнаты не получить? – спросил Карл.
– Никто нам ее не сдаст, – ответил Робинсон. – Во всем доме никто не сдаст.