– Вы опять много пьете, – сказал Карл, вернувшись на старое место к перилам.
– Нет, – сказал Робинсон, – не много, – и добавил, опровергая свое прежнее самодовольство: – Что же еще остается человеку на этом свете?
Беседу прервал рейс лифта, а едва Карл снова очутился внизу, зазвонил телефон, в результате чего Карлу пришлось сходить за гостиничным доктором, так как на седьмом этаже с одной дамой случился обморок. Выполняя это поручение. Карл втайне надеялся, что Робинсон тем временем уйдет, так как не хотел появляться в его обществе и, памятуя о предостережении Терезы, ничего не желал слышать о Деламарше. Но Робинсон, все в той же напряженной позе пьяного, дожидался его у лифта; к счастью, проходивший мимо администратор в черном сюртуке и цилиндре как будто бы не обратил на Робинсона внимания.
– Не хотите ли, Россман, как-нибудь заглянуть к нам, теперь мы живем получше, – сказал Робинсон, умильно глядя на Карла.
– Вы меня приглашаете или Деламарш? – спросил Карл.
– Я и Деламарш – мы в этом единодушны, – ответил Робинсон.
– Тогда я скажу вам и прошу передать то же самое Деламаршу: наше расставание, если уж вы тогда этого не поняли, было окончательным и бесповоротным. Вы оба обидели меня больше, чем кто-либо другой. Может, вы и впредь намерены не давать мне покоя?
– Все-таки мы ваши товарищи, – сказал Робинсон, и мерзкие хмельные слезы показались на его глазах. – Деламарш просил передать вам, что возместит вам все прошлые неприятности. Мы живем теперь вместе с Брунельдой, замечательной певицей. – И он бы тут же затянул фальцетом песню, если бы Карл вовремя не шикнул на него:
– Замолчите немедленно; вы что, не знаете, где находитесь?
– Россман, – сказал Робинсон, в испуге оборвав пение, – я ведь ваш товарищ, вы только скажите, что вам угодно. У вас здесь прекрасная должность, может, одолжите мне немного денег?