Он накормил собак, сам поел сырой собачины, — сырое мясо лучше предохраняет от цинги, чем вареное. Стало ему тепло, он вытащил на яркое солнышко свои шкуры, положил под себя все продовольственные запасы и крепко заснул. Последнее время он боялся спать под снегом, — собаки могли разорвать. Тем крепче он спал теперь...
Снилось ему, что он у себя в Шенкурском уезде, где прожил молодость, — возится с пчелами. На лице сетка, в руках лучина, а потревоженный рой носится вокруг, жужжит, пчелы жалить хотят, защищая свои ульи. Жужжит и жужжит, все назойливей, все громче...
Ефим открыл глаза. Огромная птица, бросая тень на льдину, неслась над ним, собаки прыгали и лаяли на нее. Да ведь не птица! Самолет! Уррра!
Он вскочил, сорвал капюшон малицы с головы, насадил шапку на винтовку и стал махать.
— Уррра! Уррра!
Машина скользнула над льдиной, ушла в море, потом вернулась, летя совсем низко, и опустилась на лед... Пробежала чуть ли не до самого края льдины и остановилась.
Собаки помчались к самолету. Ефим — за ними. Как раз в это время летчики вылезали из гнезд. Один — здоровенный детина, другой — небольшой, веселый, с сверкающими в улыбке зубами. А лица у обоих синие от мороза.
— Вот и прекрасно, — сказал меньший. — Здравствуй, товарищ.
— Здравствуйте, товарищи! Здравствуйте, родные!