На дальнюю охоту
Апрель месяц, когда у нас на Украине бегут ручьи и наливаются почки на деревьях, в Арктике — один из самых суровых зимних месяцев. Полярная ночь, правда, уже кончилась; солнце гуляет по небу, сверкает под ним снег, искрится лед, и ночь приходит на смену дню. Но в апреле лед самый мощный, окрепший за зиму, и морозы в апреле стоят крепкие. Погода суровая, ветреная, изменчивая.
Ефим не мог выбирать себе время года, погоду. Медвежьего мяса хватило как раз до середины апреля. К зимовью зверь почему-то не приходил. А запастись свежим мясом необходимо. К тому же решил Ефим проверить дальние капканы, нет ли на них добычи.
Вот и собрался Ефим в дорогу. Погрузил на нарты оленьи шкуры, ящик с примусом и керосином, мешок с сухарями и солью; напихал за малицу[5] патронов, спичек, чтоб не отсырели, и попрощался с женой и сыном.
Долго стояли на берегу Марья и Санька. Долго всматривались они в пятно упряжки, таявшее, казалось, в неподвижности; потом всюду стали чудиться пятна, пятнышки, точки, — зарябило в глазах, и они вернулись в дом. Не успели пообедать — стемнело. Пригнал верховый ветер черные тучи. Через час задуло, завертело со всех сторон. Задрожала избушка, затрещали бревна. Вой и рев ветра глушили, а с моря доносился грохот, точно от сотни залпов. Носа не высунешь, не то что выйти наружу.
Марья сидела в углу, где было совсем темно, и тайком от Саньки глотала слезы. Но Санька чувствовал, что мать плачет, слышал даже, как она всхлипывает. Чтобы повлиять на нее, он говорил с нарочитой грубостью:
— Чего это еще реветь? С какой такой радости?
— Как думаешь, Санечка, — спрашивала мать сквозь слезы, — успел наш отец на твердую землю выбраться или на море бедствует в такую погоду?
Санька и сам тревожился об отце. Шторм разыгрался сильный. А что если отец застрял на льду залива, а лед ломать начало? Ведь вон как трещит! Но матери он отвечал с грубоватой беспечностью:
— Что, думаешь, отец-то маленький? Не знает, что ли, как в погоду обойтись? Лежит себе в снегу, поди, и — факт! — чаек попивает.