В защищенной высокими холмами бухте Рыбачьего поселка было тихо. Холмы преграждали дорогу ветру. В бухте лишь бежали по воде темные полоски ряби да причудливо извивался дым труб консервного завода, тянувшийся над бревенчатыми домиками поселка и зданиями пушной фактории, школы и больницы.
В бухте собралось довольно много судов. Одни выгружали очередной улов рыбы, другие дожидались, пока уймется буря: выходить в открытое море в такую погоду было мало смысла.
На скале, неподалеку от выхода из бухты в море, сидели двое мужчин. Один из них, круглолицый, гладко выбритый толстяк, выглядел довольно легкомысленно. Он был в крахмальном воротничке, новенькой светлой фетровой шляпе, в нарядном, хорошо выглаженном пиджаке, из-под которого виднелись брезентовые брюки, заправленные в огромные меховые сапоги — торбаза.
Другой, высокий, в черном кожаном пальто, такой же фуражке и в высоких, забрызганных грязью сапогах, был озабочен и немногоречив. Он продолжал разговор с толстяком, очевидно, только потому, что, кроме него, никого здесь не знал.
— Нечего и ждать. Эта лоханка разбушевалась так, что теперь сюда не доберешься. Смотрите, какие страсти! — сказал толстяк, показывая на высоко взлетающие тучи брызг у прибрежных камней.
— Я не теряю надежды, — коротко заметил высокий.
— А я потерял! Давно потерял всякую надежду. Жду только из принципа, — засмеялся толстяк. — Сегодня день моего рождения. Мне нужны поздравительные телеграммы. Я фельдшер, интеллигентный человек, я не могу без поздравительных телеграмм. Мне плевать на бури…
— Вы еще получите свои телеграммы, — сказал высокий.
— Может быть, даже самолет из Москвы не пришел в эту проклятую погоду. На Чукотке все бывает.
Толстяк снова засмеялся.