Остров с каждым днем все гуще покрывался сетью светлых дорог из плавленого камня, все ярче горел электрическими огнями, все громче шумел машинами, все быстрее застраивался домами и огромными техническими сооружениями, принимал все больше пароходов в свой новый великолепный порт.
Вдохновенный и упорный труд изменял лицо острова, и это радовало строителей. Задорожный знал, что все изменения вокруг так или иначе связаны с шахтой; не будь ее, остров до сих пор пребывал бы в первозданной тишине. И при всем этом он никак не мог преодолеть свою антипатию к этой дымящейся бездне.
Он ни разу не спускался в шахту и старался о ней не говорить. Он не мог отделаться от опасения, что недра земли когда-нибудь сомкнутся над теми, кто так глубоко проник в них.
Этими мыслями он не делился никогда и ни с кем. Даже с Левченко за шахматами он и словом не обмолвился о своих опасениях. Когда-то в Москве он пробовал говорить об этом с Дружининым, но тот только высмеял его.
Левченко и рабочие рассказывали, что стройка подземного котла идет с невиданной быстротой.
Шахту проходили в кратере потухшего вулкана. На третьем километре начали все чаще попадаться пещеры. Они сослужили хорошую службу проходчикам.
Это были глубокие вертикальные пустоты, проделанные вырывавшейся когда-то из глубин земли жидкой лавой: ствол шахты почти совпадал с путем, по которому лава вырывалась наверх.
Случалось, что строители шахты натыкались на большую пещеру и одним махом проходили добрую сотню метров. Иногда они попадали в слой пористой легкой породы, и снова шахта за какие-нибудь сутки углублялась на несколько десятков метров.
В дни таких удач Ключников — главный инженер строительства, заменявший на острове Дружинина, — ходил счастливый, проходчики смеялись громче обычного, а Левченко чаще обыгрывал Задорожного в шахматы.
Бывало и наоборот. Проходка входила в плотную породу, которая не хотела поддаваться бурам и принуждала проходчиков с боем брать каждый метр.