— И вот появляетесь вы, и все летит к чорту, вся жизнь идет навыворот! Я забываю о диссертации, спорю до хрипоты с Хургиным, поднимаю шум в Ученом совете, ссорюсь с начальством, лечу на край света на гидросамолете… Разве это в моем характере, Дружинин?
— По-моему, да. Он у вас довольно-таки скандальный, Люся. Притворяться кроткой овечкой нечего, — улыбнулся Дружинин.
— Какая уж там кроткая овечка! Я только и делаю, что куда-то спешу и с кем-то воюю… Почему, я вас спрашиваю? Ведь я совсем не такая, Дружинин, честное слово. Я соскучилась по своей диссертации и спокойной жизни. Мне гораздо приятней вот так стоять с вами на балконе, кутаться в платок и говорить чепуху. Если бы была музыка, я, может быть, даже пошла бы танцовать с вами… А вместо этого я буду говорить о шахте, рассказывать, как я чуть не выцарапала глаза Рашкову. Не хочу, а буду. Ну, почему?
Лицо Дружинина стало серьезным.
— Вы не можете поступать иначе. Вы настоящий человек, Люся, а быть им не всегда легко, — ответил он задумчиво.
— Нет, все-таки почему? Ну, объясните, — настаивала Люся. — Вы все время варитесь в своем подземном котле. Ваш индеец-шофер говорит, что вы работаете за десятерых. Скажите, пожалуйста, почему и я должна делать это?
Люся пытливо, почти сердито смотрела на него. За все время совместной работы Дружинину ни разу не приходилось видеть ее в таком настроении. Сегодня он впервые за три с лишним года рассмотрел тонкое, полное жизни лицо Люси.
Ей было не больше двадцати шести лет. Действительно, кроме их общего дела, у нее могли быть и другие интересы… Может быть, в ней говорит не только дружба и преданность делу, но также и другое чувство?..
Однако Дружинин поспешил отогнать эту мысль и сказал от всей души:
— Вы мой лучший друг, Люся. Самый преданный, искренний друг. Я вам так обязан!.. Без вас и шахты бы, возможно, не было.