И вот только сейчас наступил момент, когда Дружинин мог дать себе отчет во всем, что произошло.
Он сидел неподвижно, с каменным, ничего не выражающим лицом.
Он больше не спешил. Не все ли равно, проехать через Берингов пролив, пока его не закрыли льды, или не проехать? Вернуться в Москву теперь, как приказано, или будущей весной? Пытаться что-то доказать или не пытаться?.. Все, что от него зависело, было сделано. Все. даже невозможное.
Действительно ли все? А Люся? Маленькая отважная Люся, убитая взрывом патрона. Ведь это он, Дружинин, виноват в ее гибели. Он знал Анохина, видел, во что превратился этот человек, и пожалел его, пожалел дважды. Он должен был запретить ему доступ в шахту, но не сделал этого. Не захотел обижать человека, которого следовало выгнать со строительства.
Люся, Люся!.. Как Дружинину не хотелось отпускать ее от себя тогда в шахте! Теперь только он понял, как она была ему дорога. Увлеченный своим делом, он не думал о девушке, не оценил ее.
Снег шел все сильнее, снежинки соединялись в сплошные белые полосы, словно струившиеся с неба.
Остров лежал под снегом белый, пустынный и мертвый. Огни в пустых домах погасли. Станция уже не работала. Электрики уехали. Пустой, безлюдный город лежал у ног Дружинина.
Ни шума, ни стука, ни голоса. Тишина. Такая, как была здесь тысячи лет, пока не пришел человек. Теперь человек уходит, а тишина вернулась. Снег засыпает упавшие и уцелевшие башни и замершую ленту транспортера, и стеклянные кубы заводских зданий, и разрытую землю, все…
Снег тает на лице Дружинина и стекает вниз крупными прозрачными каплями. Его лицо мокро, кажется, что он плачет.
Но нет, глаза его сухи. Он не плачет, он думает.