На утро на телеге, запряженной Мишкой, свезли его в госпиталь. Хныча и причитая, его отвозила Марина с дворником Степаном, длинным верзилою, с приплюснутым носом, привозившим каждый день на волах спасскую воду в огромной бочке и убиравшим двор.
Я видел, как увозили со двора Николая, который, лежа на самом дне телеги на соломе, не то стонал, не то бормотал что-то.
Очень трогательным, мне, казалось, что именно Мишка, которого он так любил, везет его в больницу.
Оправился Николай и вернулся домой довольно скоро, но заметно изменился с тех пор. В лице он осунулся и пожелтел, седина стала заметна в его аккуратной, козлиной бородке.
Пить он, по-видимому, вовсе перестал, но начал кашлять жаловаться на боли в груди.
Он протянул еще несколько лет и умер от чахотки, когда я уже кончал гимназию и у меня была уже собственная лошадь «Арабчик», на которой я ездил и верхом, и в легком кабриолете.
«Мишка» был жив и тогда, но постарел и отяжелел, хотя, по-прежнему, несмотря на возраст, оставался лошадью без пороков.
Когда Н. А. Аракс приобрел от бабушки именье «Богдановку» и когда уже самой бабушки в живых не было, мама отправила «Мишку» в Богдановскую конюшню доживать свой век, без работы, и ходить с табуном на свободе.
Я видел его там и трогательно с ним простился, уезжая в Петербург, в университет.
«Мишка» честно и славно прожил свой лошадиный век и мирно опочил, когда ему шел уже третий десяток лет.