— Строгость, строгость!.. Преждевременное самобичевание, отрешение от лучших радостей жизни….. А вдруг наступит раскаяние на счет собственной строгости, выйдет тоже покаяние… Как по-вашему?!
— Зато без чувства брезгливости к самой себе…. Сожаление может быть…. Когда совесть чиста — и грусть не угнетает….
Григорий Яковлевич, точно качая в такт головою, промолвил:
— Я вам завидую, право, завидую….
— Какая есть, — как-то неуверенно, — промолвила мама.
Самое появление Андрея Михайловича имело гораздо менее эффекта, нежели все предшествовавшие толки о нем.
Я его совсем не видел. Мы, с сестрой и M-lle Clotilde как раз уехали в это время в Лески, где замелькали уже подснежники. Мама отозвалась только о нем: «не понимаю, с чего взяла Лиза (она так интимно называла вторую жену Владимира Михайловича, „мою“ тетю Лизу), что он похож не то на художника, не то на монаха. Сейчас видно, что был пропойца, просто слезливый старичишка, с растрепанными волосами».
Дядя Всеволод с этим не вполне соглашался, внося поправку: «однако и сейчас видно, что был красавец».
Григорий Яковлевич вовсе его не видел и о нем больше не заговаривал.
Когда совсем надвинулась весна, он вдруг завел речь о своем отъезде из Николаева навсегда.