Он должен был довольствоваться тем, что раза два в день видел нас «через окно», подходя к окнам наших. спален, которые выходили в сад.
Всякое учение было отменено и никаких учителей мы не видели в течение шести недель.
Никто из сверстников и «кузин» к нам не приходили так что играть, бегать с нами и вообще всячески развлекать нас лежало на исключительной обязанности мамы и mademoiselle Clotilde, а иногда к нам присоединялась Матреша, по-прежнему, состоявшая нашей горничной.
В сумерки игра в прятки возобновлялась ежедневно и, хотя мы, с сестрой и Матрешей, прятались почти все в те же места, нас находили не сразу, приходилось «аукать».
Прятали также мамино кольцо, или наперсток, а спрятавший говорил: «горячо, холодно, горячо, холодно» и спрятанную вещь, наконец, находили.
Когда же зажигали огни, наступало полное блаженство.
Мама усаживалась в кресло и вышивала «a l'anglaise», или «en Richelieu», a mademoiselle Clotilde садилась посредине дивана, под лампу, раскрывала книжку и громко читала нам.
Так мы прослушали «Athala», «Paul et Virginie» и многое другое.
Сестра обыкновенно зарисовывала что-нибудь в альбом, который себе завела, а ничего не делал, если не считать за дело вообще непоседливость мою.
То я стремительно, и для нее вполне неожиданно, кидался к маме и тискал ее в своих объятиях, не давая ей вышивать, то забирался с ногами на диван и, стоя на коленях, раздувал вьющиеся волосики на затылке mademoiselle Clotilde, не смея поцеловать ее затылок, так как она не допускала никаких моих нежностей, то приставал и к сестре: растопыривал все пять пальцев, клал руку ей на альбом и говорил: «рисуй»!