Тогда они все кидались ко мне, тащили из круга и говорили, что «мыши кота хоронят».
Всегда было весело и я, отчасти даже горделиво, старался быть на высоте своего исключительного положения.
Чему нас там учили — не очень припоминаю, помню только, что арифметику учили «по палочкам», которые раскладывали на столе и потом считали, то откладывая, то прикладывая по несколько палочек. Еще что-то мы изучали на кубиках, разноцветных шариках и картонных фигурах.
Сестры Ильины принимали в свою школу только малолетних и были пионерами, так называемой, «фребелевской» системы преподавания.
На следующую зиму я, опять таки, был единственным учеником в «пансионе г-жи Субботиной», где все ученицы были постарше не только меня, но и сестры.
Сюда мама нас устроила приходящими, главным образом, ради французского языка и грамматики, которые преподавала сама же Субботина, русская, но долго жившая заграницей. Муж ее служил где-то в посольстве и умер; она же была родом из Николаева.
Здесь мои соученицы совсем меня забаловали: угощали пирожками, конфектами; каждая хотела, чтобы я, за уроком, «посидел» подле нее.
В этом «пансионе для девиц» мы оставались недолго, только до весны, так как к лету, прямо из Франции, пароходом через Марсель и Одессу, должна была прибыть к нам в дом француженка-гувернантка, не говорящая по-русски.
Это ожидание было огромным событием в нашей детской жизни. О нем много говорили и домашние.
Бабушка несколько раз говорила по этому поводу маме: «надеюсь, не из Парижа ты ее выписала»?