Жену свою, как утверждали, он замучил своим невыносимым самодурством и, даже, «вогнал ее в гроб» жестоким обращением.
Теперь он царил одиноким барином среди своего раболепно-покорного, безличного потомства.
Утверждали, что он был настолько скуп, что не держал собак, чтобы не кормить их, но сам по ночам выходил и лаял во двор.
Это были россказни, но факт был тот, что лично себе он не отказывал в комфорте и был большим гастрономом. Только семью он держал «на людском» положении и не имел с нею ничего общего.
На сытой, пегой лошадке, запряженной в «гитару», он почти каждый день, аккуратно, в определенный час, проезжал мимо наших окон и его, почти заросшее бакенбардами, «обезьянье», как мне казалось, лицо, навсегда врезалось у меня в памяти, благодаря всем о нем рассказам.
Он сидел на своей «гитаре» верхом, держа над собой большой холщовый зонтик, в фуражке с прямым козырьком и в синих очках на крошечном, как бы приплюснутом носу. На козлах, за кучера сидел его второй сын, тощий малый, лет пятнадцати, одетый не по-кучерски, а в лоснившемся пиджаке, коротких коломянковых штанах и в мятой, выгоравшей фуражке, на стриженой голов.
Мама всегда возмущалась при виде его, и Матреша как-то сболтнула при мне: «каждый день до своей вдовы матроски на слободку ездит, барыней ее, сказывают, одевает».
Правильно разбитые, городские кварталы Николаева разделялись широчайшими улицами, немощенными, кроме одной шоссированной — «адмиральской», ведущей от дворца к соборной площади и адмиралтейству, которая, казенными средствами, содержалась в порядке.
Остальные улицы, в самом городе, большею частью песчаные, а по низу, в слободке, черноземные, отличались абсолютною первобытностью.
Осенью последние, благодаря тягучей, липкой грязи, были непроездны, а пешеходам предстояло прыгать, «с камушка на камушек», чтобы добраться до города.