Наталья, по уходе своего любовника, стояла несколько минут неподвижно; на лице ее видны были знаки сильных душевных движений, но не сомнения, не колеблемости, - ибо она уже решилась! И хотя тихий голос из глубины сердца, как будто бы из отдаленной пещеры, спрашивал ее: "Что ты делаешь, безрассудная?", но другой голос, гораздо сильнейший, в том же самом сердце отвечал за нее: "Люблю!"
Няня возвратилась и старалась успокоить Наталью, говоря ей, что она будет супругою молодого красавца и что жена, по самому закону, должна все оставить и все забыть для мужа своего. "Забыть? - прервала Наталья, вслушавшись в последние слова. - Нет! Я буду помнить моего родителя, буду всякий день об нем молиться. К тому же он сказал, что мы скоро бросимся к ногам батюшкиным, - не так ли, няня?" - "Конечно, барышня! - отвечала старушка. - А что он сказал, то будет". - "Верно, будет!" - сказала Наталья, и лицо ее стало веселее.
Боярин Матвей возвратился домой поздно и, думая, что дочь его уже спит, не зашел к ней в терем. Полночь приближалась - Наталья думала не обо сне,, а об милом друге, которому навеки отдала она сердце свое и которого с нетерпением ожидала к себе. Еще месяц сиял на небе - месяц, которым прежде глаза ее всегда веселились, теперь он стал ей неприятен; теперь думала красавица: "Как медленно катишься ты по круглому небу? Зайди скорее, месяц светлый! Он, он приедет за мною, когда ты сокроешься!" Луна опустилась - уже часть ее зашла за круг земной - мрак в воздухе сгустился - петухи запели - месяц исчез, и серебряным кольцом брякнули в боярские ворота. Наталья вздрогнула. "Ах, няня! Беги, беги скорее; он приехал!" Через минуту явился молодой человек, и Наталья бросилась в его объятия. "Вот письмо к твоему родителю", - сказал он, показав бумагу. "Письмо к моему родителю? Ах! Прочти его! Я хочу слышать, что ты написал". Молодой человек развернул бумагу и прочитал следующие строки: "Я люблю милую дочь твою боле всего на свете - ты не согласился бы отдать ее за меня - она едет со мною - прости нас! - Любовь всего сильнее - может быть, со временем я буду достоин называться зятем твоим". Наталья взяла письмо и, хотя не умела читать, однако же смотрела на него, и слезы лились из глаз ее. "Напиши, - сказала она, - напиши еще, что я прошу его не плакать, не крушиться, и что эта бумага мокра от слез моих; напиши, что я не вольна сама в себе и чтобы он или забыл, или простил меня".
Молодой человек вынул из кармана перо и чернильницу - написал, что говорила Наталья, и оставил письмо на столе. Потом красавица, надев лисью шубу свою, помолившись богу, взяв с собою тот образ, которым благословила ее покойная мать, и подав руку счастливому любовнику, вышла из терема, сошла с высокого крыльца, со двора, - взглянула на родительский дом, обтерла последние слезы, села в сани, прижалась к милому и сказала: "Вези меня куда хочешь!" Кучер ударил по лошадям, и лошади помчались, но вдруг раздался жалобный голос: "Меня покинули, меня, бедную, несчастную!" Молодой человек оглянулся и увидел бегущую няню, которая оставалась на минуту в светлице, чтобы прибрать некоторые из драгоценных Натальиных вещей и которую наши любовники совсем было забыли. Лошадей удержали, посадили старушку, снова поскакали м через четверть часа выехали из Москвы. На правой стороне дороги, вдали, светился огонек; туда поворотили, и Наталья увидела деревянную, низенькую церковь, занесенную снегом. Алексей (читатель не забыл имени молодого человека) - Алексей ввел любовницу свою во внутренность сего ветхого храма, освещенного одною маленькою, слабо горящею лампадою. Там встретил их старый священник, согбенный бременем лет, и дрожащим голосом сказал им: "Я долго ждал вас, любезные дети! внук мой уже заснул". Он разбудил мальчика, в углу церкви спавшего, поставил любовников перед налой и начал их венчать. Мальчик читал, пел, что надобно, с удивлением глядел на жениха и невесту и дрожал при всяком порыве ветра, который шумел в худое окно церкви. Алексей и Наталья молились усердно и, произнося обет свой, смотрели друг на друга с умилением и сладкими слезами. По совершении обряда престарелый священник сказал новобрачным: "Я не знаю и не спрашиваю, кто вы, но именем великого бога, которого нам и мрак ночи и шум бури проповедует (в сие мгновение страшно зашумел ветер), - именем непостижимого, ужасного для злых, для добрых милосердного, обещаю вам благоденствие в жизни, если вы будете всегда любить друг друга, ибо любовь супружеская есть любовь святая, божеству приятная, и кто соблюдает ее в чистом сердце - в нечистом же она жить не может, - тот приятен всевышнему. Грядите с миром и помните слова мои!" Новобрачные приняли благословение от старца, поцеловали руку его, поцеловали друг друга, вышли из церкви и поехали.
Ветер заносил дорогу, но резвые кони летели как молния - ноздри их дымились, пар вился столбом, и пушистый снег от копыт их подымался вверх облаками. Скоро путешественники наши въехали в темноту леса, где совсем не было дороги. Старушка няня дрожала от страха, но прекрасная Наталья, чувствуя подле себя милого друга, ничего не боялась. Молодой супруг отводил рукою все ветви и сучья, которые грозили уколоть белое лицо супруги его. Он держал ее в своих объятиях, когда сани опускались в глубину сугробов, и жаркими поцелуями удалял холод от нежных роз, которые цвели на устах ее. Около четырех часов ездили они по лесу, пробираясь сквозь ряды высоких дерев. Уже лошади начинали утомляться и с трудом вытаскивали ноги свои из глубин снежных; сани двигались медленно, и наконец Наталья, пожав руку своего любезного, тихим голосом спросила у него: "Скоро ли мы приедем?" Алексей посмотрел вокруг себя, на вершины дерев, и сказал, что жилище его недалеко. В самом деле, через несколько минут выехали они на узкую равнину, где стоял маленький домик, обнесенный высоким забором. Навстречу к ним вышли пять или шесть человек с пуками зажженной лучины и вооруженные длинными ножами, которые висели у них на кушаках.
Старушка няня, видя сие дикое, уединенное жилище посреди непроходимого леса, видя сих вооруженных людей и приметив на лицах их нечто суровое и свирепое, пришла в ужас, сплеснула руками и закричала: "Ахти! Мы погибли! Мы в руках - у разбойников!"
Теперь мог бы я представить страшную картину глазам читателей - прельщенную невинность, обманутую любовь, несчастную красавицу во власти варваров, убийц, женою атамана разбойников, свидетельницею ужасных злодейств и, наконец, после мучительной жизни, издыхающую на эшафоте под секирою правосудия, в глазах несчастного родителя; мог бы представить все сие вероятным, естественным, и чувствительный человек пролил бы слезы горести и скорби - но в таком случае я удалился бы от исторической истины, на которой основано мое повествование. Нет, любезный читатель, нет! На сей раз побереги слезы свои - успокойся - старушка няня ошиблась - Наталья не у разбойников!
Наталья не у разбойников!.. Но кто же сей таинственный молодой человек, или, говоря языком оссианским, _сын опасности и мрака_, живущий во глубине лесов? Прошу читать далее.
Наталья потревожилась восклицанием няни, схватила Алексея за руку и, смотря ему в глаза с некоторым беспокойством, но с полною доверенностью к любимцу души своей, спросила: "Где мы?" Молодой человек взглянул со гневом на старушку, потом, устремив нежный взор на милую Наталью, отвечал ей с улыбкою: "Ты у добрых людей - не бойся". Наталья успокоилась, ибо тот, кого она любила, велел ей успокоиться!
Вошли в домик, разделенный на две половины. "Здесь живут люди мои, - сказал Алексей, указывая направо, - а здесь - я". В первой горнице висели мечи и бердыши, шишаки и панцири, а в другой стояла высокая кровать, и перед иконою богоматери горела лампада. Наталья тут же поставила и свой образ, помолилась и, взглянув умильно на Алексея, низехонько поклонилась ему, как хозяину в доме. Молодой супруг снял с красавицы лисью шубу, дыханием своим отогрел ее руки, посадил ее на дубовую лавку, смотрел на прелестную и плакал от радости. Милая Наталья вместе с ним плакала, ибо нежность и счастие имеют также слезы свои…