Так началось в Московии время, которое было так и названо – опричниной. Время страшное и кровавое. Исполнение царских условий начались с массовых казней. Князья и бояре были прорежены, как грядки на огороде. А те, что остались живыми, давали отныне клятву верности самому Ивану, но клятва эта стоила денег: каждый должен был найти себе поручителя, который вносил за возможное бегство и стало быть измену залог. Например, за князя Серебряного было назначено 25 000 рублей – по тем временам сумма чудовищная.
Вокруг себя Иван собрал людей незнатных, небогатых, но честолюбивых. Из них образовалось кромешное войско. Состояло оно в основном из дворян и детей боярских, молодых, дерзких и верных царю. Иван понимал, что поднятый из низов человек будет благодарен тому, кто поднял. А молодой человек способен правильно измениться, если им правильно руководить. То, что пытался создать он у себя в Александровой слободе, было сродни монашеским военным орденам прошлого. В этом плане Иван уважал немцев, пленных ливонских рыцарей он таскал к себе в слободу и расспрашивал о тамошней жизни.
Молодых волонтеров набралось 6000 человек, все они были приведены к присяге, теперь у них не было другого родителя как царь, и служить ему они должны были верой и правдой. «Скоро увидели, что Иоанн предает всю Россию в жертву своим опричным, – горько говорит Карамзин, – они были всегда правы в судах, а на них не было ни суда, ни управы. Опричник или кромешник – так стали называть их, как бы извергов тьмы кромешней – мог безопасно теснить, грабить соседа и в случае жалобы брал с него пеню за бесчестье.
Сверх многих иных злодейств, к ужасу мирных граждан, следующее вошло в обыкновение: слуга опричника, исполняя волю господина, с некоторыми вещами прятался в доме купца или Дворянина; господин заявлял его мнимое бегство, мнимую кражу; требовал в суде пристава, находил своего беглеца с поличным и взыскивал с невинного хозяина пятьсот, тысячу или более рублей. Не было снисхождения: надлежало или немедленно заплатить, или идти на правеж: то есть неудовлетворенному истцу давалось право вывести должника на площадь и сечь его всенародно до заплаты денег.
Иногда опричник сам подметывал что-нибудь в богатую лавку, уходил, возвращался с приставом, и за сию будто бы краденную у него вещь разорял купца; иногда, схватив человека на улице, вел его в суд, жалуясь на вымышленную обиду, на вымышленную брань: ибо сказать неучтивое слово кромешнику значило оскорбить самого Царя; в таком случае невинный спасался от телесной казни тягостною денежною пенею.
Одним словом, люди земские, от Дворянина до мещанина, были безгласны, безответны против опричных; первые были ловом, последние ловцами, и единственно для того, чтобы Иоанн мог надеяться на усердие своих разбойников-телохранителей в новых, замышляемых им убийствах.
Чем более Государство ненавидело опричных, тем более Государь имел к ним доверенности: сия общая ненависть служила ему залогом их верности.
Затейливый ум Иоаннов изобрел достойный символ для своих ревностных слуг: они ездили всегда с собачьими головами и с метлами, привязанными к седлам, в ознаменование того, что грызут лиходеев Царских и метут Россию!»
Из Александровой слободы, прежде примечательной только загородным дворцом, Иван сделал городок с усиленной системой безопасности. Въехать просто так туда было невозможно, выехать без разрешения – тоже. Все опричники должны были служить верно, но не все были равны между собой. Царь подобрал себе внутренний круг, человек триста, именовал их он братией, а себя «Игуменом, Князя Афанасия Вяземского Келарем, Малюту Скуратова Параклисиархом; дал им тафьи, или скуфейки, и черные рясы, под коими носили они богатые золотом блестящие кафтаны с собольею опушкою; сочинил для них устав Монашеский и служил примером в исполнении онаго.
Так описывают сию монастырскую жизнь Иоаннову: в четвертом часу утра он ходил на колокольню с Царевичами и с Малютою Скуратовым благовестить к Заутрене; братья спешили в церковь; кто не являлся, того наказывали осьмидневным заключением. Служба продолжалась до шести или семи часов. Царь пел, читал, молился столь ревностно, что на лбу всегда оставались у него знаки крепких земных поклонов.