— Нет, по смыслу контракта не имеете никакого права.
— Да?.. Ну, в таком случае поезжайте.
В 1842 году приходилось мне заключить новый контракт, последний перед окончанием 20-ти летней моей службы. Года за три до того, я получал уже поспектакльную плату по 3 р. серебр. До истечения срока моего контракта за шесть месяцев, по принятому правилу, я подал в контору заявление, в котором сказал, что, относительно прибавки к получаемой мною поспектакльной плате, я предоставляю на благоусмотрение начальства, как обыкновенно в таких случаях писывали. Все мои товарищи и однокашники давно меня обогнали по этой статье, хотя я работал не менее их; я тогда играл по 170 и 180 раз в год. Полагая, что добросовестная и усердная 19-ти летняя моя служба дает мне некоторое право надеяться, что меня сравняют с моими сверстниками, что директор обратит внимание и на то обстоятельство, что я в свои бенефисы ежегодно ставил по две и по три свои пьесы, за которые от дирекции ничего не получал. Одна «Ложа 1-го яруса», игранная в продолжение трех лет около 100 раз, принесла дирекции порядочную прибыль…
Проходили месяцы, а о результате моего заявления не было никакого ответа; наконец, недели за две до возобновления моего контракта, я получил из конторы бумагу, где сказано, что его превосходительство назначает к получаемым уже мною 3-м рублям поспектакльной платы, еще два рубля. Хотя я и чувствовал, что заслуживал более двухрублевой прибавки, однако же готов был согласиться на предложенное мне условие, но жена моя и мой зять Евгений Макарович Семенов, который служил тогда секретарем директора, уговаривали меня, прежде чем подписать контракт, лично попросить Гедеонова об увеличении разовых… Крепко мне этого не хотелось, но наконец решился, в той надежде, что до того времени я никогда ни о чем его не просил. Перед тем днем, когда я намерен был явиться к директору, Семенов посоветовал мне прийти пораньше, пока никто еще не успел его рассердить. Случалось еще и такое обстоятельство: если его превосходительство накануне проигрывал в карты (что бывало с ним зачастую, благодаря его упрямству и настойчивости), то тут, говорят, к нему приступу не было. Вот, на другой день, ровно в 9 часов утра, я уже был в канцелярии директора; Семенов сидел за своим столом и являлся уже к директору с докладом. Я осведомился у него — в каком расположении его превосходительство? и он отвечал мне: «ступай смело; сегодня он кажется, встал с постели правою ногой»; и точно в это время послышалось из его кабинета насвистывание какого-то балетного мотива, что, по замечанию близких к директору людей, означало доброе, расположение его духа… Я также собрался с духом, и с приличною покорностью вошел в его кабинет. Его превосходительство пил чай и небрежно рассматривал какие-то бумаги. Увидя меня, он с благосклонною улыбкой обратился ко мне: «Здравствуй, Петр Андреевич, что скажешь?»
Его благосклонность меня несколько приободрила и я отвечал ему:
— Ваше пр-во, я пришел к вам с покорною просьбой…
Слово просьба в одну секунду изменило его физиономию… Он прихлебнул чай, потер свои бакенбарды и, не глядя на меня, спросил:
— О чем ты хочешь просить?
— Насчет моего контракта.
— Ну, да, так что же? разве тебе не прислали из конторы моего предписания?