«Его светлость г. министр императорского Двора, предписанием 2-го числа сего ноября, уведомил его превосходительство г. директора, что Государь Император высочайше повелеть соизволил ваш водевиль «Булочная» оставить как было написано, не выключая ничего, и притом не задерживать продажу печатных книжек оного».

Разумеется, отобранный водевиль был тотчас возвращен книгопродавцам, но так как его разнесли по «частям», то они не досчитались нескольких экземпляров, которые, вероятно, полицейскими забирателями были оставлены себе на память этой курьезной истории. Впоследствии оказалось, что не один частный пристав обиделся моим водевилем, — нашлись и другие. В одно из представлений его на Александринском театре, после куплета:

Ну, Карлуша, не робей!

в покойного Мартынова кто-то из райка бросил пятаком; по счастию, он промахнулся и пятак покатился по полу. Эта дурацкая шутка, вероятно, была выкинута каким нибудь оскорбленным Карлушей.

Потом, вот что мне рассказывал Александр Андреевич Катенин, но возвращении своем из Оренбурга, где он несколько лет был генерал-губернатором. У них в городе была единственная немецкая булочная; по странному стечению обстоятельств, хозяина этой булочной звали тоже Иван Иванович; у него, на беду, была молодая дочка; называлась ли она Марьей Ивановной или иначе, Катенин этого не знал — только вот какие вышли последствия. Немец пошел в театр посмотреть «Булочную» и до того взбесился, вполне уверенный, что пьеса написана именно на его счет, что на третий день закрыл свою булочную и уехал из города…

— И мы, по твоей милости, — прибавил Катенин, — оставались целую неделю без сухарей, пока, наконец, не образумили раздраженного Ивана Ивановича и не уговорили его воротиться!

Теперь, с 1843 года, я перешагну вперед на целое десятилетие; во-первых, потому, что, не придерживаясь хронологической последовательности, о многом уже было много написано прежде; а во-вторых, перелистывая мой журнал, веденный мною с первого года службы, я не нашел в нем никаких особенных фактов, которые считал бы любопытными для моих читателей. В это десятилетие было написано мною около двадцати пьес — оригинальных и переделанных с французского; иные из них имели успех и долго держались на репертуаре, как-то: «Виц-мундир», «Школьный учитель», «Петербургские дачи», а другие не могли этим похвалиться и сданы в театральный архив. В этот же промежуток времени были играны две мои безделки: оперетка «Отелло на Песках» и шутка-водевиль «Натуральная школа», за которые мне порядочно досталось от тогдашних критиков. Первую они сочли чуть не за кощунство — как будто пародии пишутся на ничтожные произведения[59]; а вторую назвали дерзким пасквилем на реальное направление нашей литературы, чего у меня и в голове не было. Я смеялся не над реальным направлением, а над теми отчаянными циниками, которые в своих грязных произведениях доходили тогда до отвратительного безобразия. Лермонтов был, конечно, не чопорный классик, но и тот сказал:

С кого они портреты пишут?

Где разговоры эти слышут?

А если и случалось им,