— Что же такое? — насторожившись, осведомился Нено.
— Уж я подложила бы Стояну свинью, доказала бы ему, что сорока соколу не товарищ… Всяк сверчок знай свой шесток. Не суйся со свиным рылом в калашный ряд. Хочешь меня послушать, так пойди к Петру и уговори его отказать Стояну. «В толк никак не возьму, — скажи ему, — как ты со своим умом мог дать слово человеку, над чьей матерью и старый и малый смеются! Деньги потеряешь — нажить можно, а доброе имя — никогда». Сделай так, докажи, что ты — чорбаджи Нено. Хотела бы я посмотреть, как Стоян обозлится, как начнет ругать богатых и знатных! Послушай меня, Нено, сделай, как я говорю!
Нено задумался в нерешительности. Через несколько минут он поглядел на сына и, слегка нахмурившись, промолвил:
— Из-за тебя мне для всех посмешищем быть приходится. Слышишь? Станешь ты человеком или нет?
— После свадьбы видно будет, — равнодушно ответил Николчо. — Только с какой стати вы так рано женить меня вздумали? Или несчастья моего захотели? Погодите еще! Дайте мне погулять, молодости своей порадоваться…
Все это было сказано без малейшего волнения, совершенно спокойно.
— Ежели ты еще год-другой холостяком походишь, так в один прекрасный день на первом попавшемся дереве повиснешь, — возразил отец. — На тебя нужно скорей хомут надеть… Я только хочу знать, нравится тебе Пенка Петрова или нет? Коли нравится, я заставлю отказать Стояну.
Последние слова заставили Николчо прийти в себя и призадуматься. У этого юноши, наделенного всеми пороками и готового унизить свое человеческое достоинство по самому ничтожному поводу, была известная гордость, или, верней, особое самолюбие, свойственное только развратникам, которые не выносят честности и моральной чистоты и стараются вредить каждому, кто лучше их. Как мы уже знаем, Николчо презирал бедняков и честных работников, живущих своим трудом и не имеющих возможности жить на готовом, так как отцы не оставили им того, что необходимо для беззаботного наслаждения жизнью. Мысль, пришедшая в голову матери, привела сына в восторг, и он после минутного размышления решил, что ее надо осуществить.
«Это будет неплохо, — подумал он. — Надо утереть нос Стояну… Знай наших!.. Только как бы не попасть в дурацкое положение. А вдруг Петр с Петровицей скажут моему отцу: поздно! Вдруг не захотят отказать? Какими глазами я буду смотреть тогда на своих приятелей? Впрочем, не беда! Скажу им, что отец сватал Пенку, не спросив меня. А что скажет моя Цона? Заплачет, бедная!.. Куплю ей браслетку, сукна на кунтуш. Женщины легко утешаются. Но она сказала мне, что беременна. Это мне уже не подходит… С монашками — с теми проще. Я их никогда не обманывал, никогда им не обещал верным быть. Они свою честь дешевле продают: одной — сукна на рясу, другой — материи на платье, третьей — деньгами немножко, четвертая попросит библию протестантскую купить, а пятой ничего не надо, только твоей любви! Прощайте, милые мои монашенки! Вашего Николчо женят. А потом что?.. Да то же самое. Женатому-то можно к самой игуменье ходить».
Через несколько минут после этого семейного конгресса чорбаджи Нено надел кафтан и, шепнув несколько слов на ухо жене, ушел. По дороге голова его довольно напряженно работала, хотя ожиревшие мозги не раз теряли нить рассуждений. Скоро он остановился перед домом бая Петра и, наклонившись через порог, крикнул: